«Каренина. Том второй» Егора Перегудова: мысль семейная

Любовь у Толстого почему-то особенно интересно читать тогда, когда она уже случилась.

В ней заканчивается всё красивое и необязательное — ожидание, возможность, фантазия о другом человеке — и начинается куда более сложная вещь: жизнь рядом.

Кажется, именно это больше всего занимает Егора Перегудова в «Карениной. Том второй» в Театре Маяковского. Его спектакль длится пять с половиной часов, но существует совсем не в масштабе большой литературной иллюстрации. Перегудов рассматривает близость почти под микроскопом: как меняется голос человека рядом с тем, кого он любит; сколько смысла однажды появляется в паузе; как взгляд становится подозрением; как двое продолжают говорить — и постепенно перестают слышать друг друга.


Толстовская «мысль семейная» здесь становится главным камертоном спектакля. И звучит удивительно современно, хотя Перегудов ничем специально её не осовременивает.

Самое интересное — как устроена эта «Каренина». Перегудов долго не отдаёт историю Анне целиком. Мы приближаемся к ней через других — Каренина, Вронского, Долли. У каждого своя правда, и каждый следующий взгляд немного разрушает уверенность, которую дал предыдущий.


Каренин Алексея Фатеева с его почти болезненной сдержанностью постепенно перестаёт быть человеком-функцией, стоящим между двумя влюблёнными. Вронский Макара Запорожского теряет романтическую безусловность героя большой любви, когда этой любви приходится выдерживать повседневность. Долли Анастасии Мишиной существует совсем в другой системе координат — дети, измены, прощение, усталость, необходимость каждое утро продолжать ту жизнь, которая есть.

Перегудов никому не отдаёт право на окончательную правду. И это, пожалуй, одна из самых нежных черт спектакля. Чем дольше смотришь на каждого из этих людей, тем труднее его судить.

А потом право смотреть получает Анна — и вместе с ней меняется сам театр.


Три акта существуют в разных сценических пространствах Владимира Арефьева. От узнаваемого толстовского мира спектакль постепенно движется к условности, почти к потоку сознания. Свет Дамира Исмагилова, музыка Василия Тонковидова, пространство начинают подчиняться внутреннему ощущению. Реальность становится такой, какой её способен увидеть человек в конкретную секунду.

И чем ближе мы оказываемся к Анне, тем меньше остаётся этой устойчивой реальности.

Дарья Урсуляк играет её почти физически. Её Анна всё время меняется внутри одного чувства: нежность успевает стать тревогой, тревога — подозрением, потребность в любви — мучительной невозможностью поверить, что её действительно любят. Она всматривается во Вронского так, словно каждое движение необходимо немедленно расшифровать. Пауза становится знаком. Взгляд — доказательством. Отсутствие — почти ответом.


И постепенно ловишь себя на том, что смотришь спектакль уже её глазами.

Вот здесь режиссёрская конструкция Перегудова становится особенно точной. Сначала он несколько часов учит нас видеть одну историю с разных сторон, а затем лишает этой возможности. Мир сужается вместе с Анной — до одного человека, одного чувства, одного страха.

Наверное, поэтому пять с половиной часов здесь действительно нужны. Совсем не для того, чтобы «поставить Толстого подробно». Перегудову нужна постепенность — возможность поймать тот почти неразличимый момент, когда любовь ещё существует, а близость уже начинает исчезать.

И это самое болезненное в его «Карениной».


Катастрофа складывается из мелочей: неправильно услышанной интонации, слишком долгой паузы, взгляда, которому приписали значение, слов, сказанных на полтона холоднее. Из всего того, что в моменте кажется почти ничем.

А потом оказывается целой жизнью.


Анна-Мария Герштейн, культурное медиа «АКМЕ»
Источник