Чеховская бессонница: премьера «Скучной истории» в Маяковке

Михаил Филиппов и Евгения Симонова снова встретились на сцене Маяковки – впервые после спектакля «Семейный альбом» – уже одно это делает премьеру «Скучная история» событием.

Режиссер Денис Хуснияров «вписал» чеховскую повесть в пространство между реальностью и «сном о смерти», в зазор между сознанием и подсознанием человека, который обречен и понимает это как врач, а потому пытается осмыслить свой жизненный путь. Профессор медицины, всемирно известный ученый, он вдруг понимает, что «каждый день – это повторение предыдущего», не видит в окружающих ничего, кроме «пустоты» и «банальности», не испытывает ничего, кроме раздражения. Николай Степанович мучается бессонницей и ведет монолог – бесконечный, как анфилада комнат в стареющем, теряющем силы доме.

Художник Семен Пастух придумал пространство, где посреди серых стен с бледными, едва заметными узорами в стиле ар-нуво остались лишь одинокие стулья – они стоят, как часовые, в каждом проеме с неоновой подсветкой. Холодный свет, какой нужен в рабочей зоне прозекторской, – в самый раз для беспристрастного самоанализа и «вскрытия» всей своей прошлой жизни.


Монотонность, бесцветность и пустота, где есть место только для профессорского кресла, демонстрируют внутреннее состояние главного героя – и характер отношений с женой, сведенных к минимуму. «Сухой остаток» семейной жизни. Ничего лишнего, никакого намека на быт – даже если опять въезжает стол с самоваром и возникает Варвара Андреевна с однотипным набором фраз и приглашением к утреннему чаю, он выталкивает это обратно – в бытовое измерение, от которого хочет отделиться. Остаться один на один с неотвратимостью – и наукой, которой «человек спасёт природу и себя». Только в ней он видит смысл. Только ей он готов отдать свои последние полгода и читать лекции. Потому что даже сейчас может управлять вниманием аудитории, держать в своей власти эту «многоголовую гидру», как дирижер – или как народный артист, на себе убедившийся, что «вдохновение не выдумка поэта».
Михаил Филиппов здесь, конечно, совпадает со своим героем: мягкая сила актерского – и личного – обаяния не дает оторваться от, казалось бы, простой самопрезентации – без внешних эффектов, в приглушенных тонах. С залом Маяковки он общается, в том числе как лектор, весь первый акт – практически один на один – и существует в режиме монодрамы: всё, что мы видим, – игра ума. Причем режиссер намеренно и очень сильно замедляет темп, чтобы зритель «выпал» из привычных скоростей и расслышал голос «ученого, педагога и оратора» – рефлексирующего человека, который почувствовал, как по мере приближения к смерти замедляется ход времени. При том что раньше – с возрастом – оно только ускорялось.


Теперь же Николай Степанович «вязнет» в своих мыслях, которые не находят «общей идеи», а без неё композиция жизни, вроде бы красиво выстроенная, теряет стройность – и кажется бессмысленной. «Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний», достаточно насморка, чтобы потерять равновесие. А уж когда под ногами путается жена – с одними и теми же вопросами, замечаниями, просьбами – можно и сорваться: «Дело не в оптимизме и не в пессимизме, а в том, что у 99 из 100 нет ума!» – почти кричит этот интеллигент высшей пробы.

Всё, о чем каждый день напоминает Варвара Андреевна, кажется мелким и ненужным, всё это давит своей массой. Нездоровье тоже давит – и деформирует личность, что Николай Степанович фиксирует как опытный диагност, делает предметом мучительной рефлексии. «Ну, bene…» – повторяет он с улыбкой, мягкой и по-отечески тёплой. Но адресует её студентам, своим мальчикам – опять же, не жене.


В повести ей отведена очень скромная роль («она уже отработанный материал», как говорит Евгения Симонова), а в спектакле без неё невозможна история двух одиночеств, дуэт, который строится на параллельном существовании актеров – практически без диалогов. Эти двое прожили вместе большую жизнь, но внутренняя связь между ними потерялась. И сами они теряются, постоянно теряют друг друга в пространстве неправильной, неклассической анфилады: вместо прямых линий – ломаные, вместо идеальной перспективы – слепые зоны.  

Для Николая Степановича уже «нет семьи и нет желания вернуть её», а Варвара Андреевна ещё ищет контакт, всё время ждет, что муж её заметит. Она – образец женщины, стареющей красиво, и если он не видит в ней своей Вари, изящных контуров её индивидуальности, то только потому что старость и болезнь «меняют чувство реальности». Отсюда – акцент на повторяющихся мелких, как нервная дрожь, движениях: так она поправляет свои серебристые волосы, манжеты и складки, так снимает с мужа докторский халат и аккуратно проходится щеточкой по одежде, так пытается унять свои беспокойные руки.

Художник по костюмам Стефания Граурогкайте сделала её образ каким-то дымчатым, легким, как дым от догорающего костра, как осенняя паутина. Евгения Симонова играет так, что в каждом жесте, в каждом слове «вибрирует» тревожность, неуверенность в себе, беспокойство за детей – и нерешительность, каждый раз мешающая спросить мужа о здоровье… Николай Степанович снова и снова отмахивается от неё, как от назойливой мухи. А она не знает, как подступиться, как поймать ниточку, которой были сшиты их жизни, но все равно выходит на новый круг. Бьется, как мотылек об стекло.

Единственный человек в доме, с кем она может поделиться своим несчастьем, это Агаша – не смешливая, говорливая старушка, как у Чехова, а полунемая девушка: изъясняется она согласными звуками, плюет их, как шелуху от семечек – толком ничего не понять. Вместе они разматывают клубок красной пряжи, и для Варвары Андреевны это «бессвязное» общение только усиливает чувство изоляции, от которого ей никак не отделаться, как мужу – от бессонницы.


Агашу и Катю, любимую воспитанницу Николая Степановича, играет одна актриса – Наталья Палагушкина. Обе роли «работают» на попытки супругов найти сублимацию единения, которого уже нет, любви, которая ушла. Но Катя существует в параллельной плоскости, только как образ «нежной, страстной и надломленной» девушки – скорее, придуманный главным героем, чем реальный. Фантом в потрясающе красивом красном платье (кстати, по фасону оно повторяет траурное платье Варвары Андреевны, но, кажется, будит чувства, ускоряет пульс, бросает вызов смерти).

Катя возникает как контрапункт уже после антракта, когда бессонницу сменяет кошмарный сон, а стены дома, из которого постепенно уходит жизнь, напоминают старое, тусклое зеркало с осыпавшейся амальгамой – они по-своему цитируют профессора: «Насколько блестяще и красиво мое имя, настолько тускл и безобразен я сам». Николай Степанович – в треуголке Наполеона и парадном мундире при орденах – здесь в основном молчит, сидя в кресле, смотрит, как душа, оставившая тело, на собственные похороны. Точнее – на триумф пошлости: никаких фальшивых слёз – гости кривляются в танце и гримасничают, как сборище мелких бесов в рыжих париках, превращают это в кабаре (без названия, но напрашивается одно – «На выход»).


Посреди этого морока Варвара Андреевна читает вслух дневник мужа – и начинает его понимать, примерять на себя всё, что он передумал о жизни перед лицом смерти, говорит о нем – и за него. Как человек, ближе которого не было. Несмотря на годы и «центробежные силы» старости, она все-таки смогла удержать в себе нежность – и Николай Степанович вдруг увидел это. Как будто «проснулся». Кате он говорит: «Прощай, мое сокровище», – но, может быть, впервые чувствует, что ветхая юбка жены – дороже всего на свете. Это внезапное сближение двух душ – сыгранное двумя большими артистами на высоких частотах – то, ради чего стоит сходить в Маяковку и, возможно, перечитать «Скучную историю».


Татьяна Власова, «Театрал»
Источник