Пожалуй, главное, что удалось Егору Перегудову в премьерной постановке Театра им. Маяковского, — это сбить начисто любой намек на романтический флёр вокруг главной героини. Его «Каренина. Том второй» — это энциклопедия семейной жизни сложной по своему составу ячейки общества. К концу просмотра вполне можно разделить сетование Льва Толстого: «Анна мне осточертела хуже горькой редьки». Спектакль идет суммарно 5,5 часов, зрителю неплохо бы не пропускать действо в зале во время первого антракта, но внимание — и интерес к этому увлекательному исследованию! — феноменально удерживается от и до.
Мы никогда не узнаем, что привлекло Анну во Вронском, как она объяснялась с мужем, какую драму пережила Кити и проч. — спектакль начинается с первых дней жизни «прижитой» Анечки Облонской.
Егор Перегудов демонстрирует огромное уважение к тексту Толстого: тот взрезан, препарирован и пересобран в угоду режиссерскому замыслу. Но с первых же минут спектакля очевидно, что автор постановки понимает, что и как он хочет донести до своей аудитории. Каждый из трех актов — это отдельное повествовательное полотно: взгляд на затруднительное положение героини (а следовательно, и Каренина с Вронским). Даже жанр премьеры определен как «мысль семейная».
…Вот Алексей Александрович в доме: сложная система комнат, где так легко быть одиноким, но решительно невозможно остаться одному. Это самый настоящий толстовский реализм, никаких условностей: только внутренний мир человека в постоянном движении, в борьбе противоречивых чувств и мыслей, когда открываются не только истинные мотивы поступков, но и бессознательные основы поведения — каждый из нас может быть и ангелом, и злодеем, и мудрецом, и все мы — не от мира сего. И если игриво-саркастичный смех Бетси мы слышим раньше, чем видим её саму, то это первый штрих как к её собственному портрету, так и к описанию света вообще. Буквально одним глазком зрителю дают увидеть тщательно оберегаемый мир внутри: можно распахнуть межкомнатную дверь в собственном доме, но дверью же можно отгородиться от внешнего. Даже сцена в театре решена через ложу, которую мы видим от входа в оную из фойе!
…Вот Долли в пышущей чужой жизнью деревне: летающие мячи, мелькающие ракетки, суета вокруг Ани, шумные чаепития, непонятливая прислуга и тяжкая обязанность менять платья к каждому приему пищи. Тут же — Алексей Кириллович с его доводами к новому «адвокату». Тут же… Это самый обнадеживающий и оптимистичный период повествования, он наполнен самыми разными театральными уловками и заставляет верить в то, что все еще будет.
…Вот Анна в черно-зеркальных интерьерах — зритель сам «дорисует» и обои в меблированных московских комнатах в ожидании решения о разводе, и квартиру Облонских на Знаменке, и московские улицы, и вокзал. Это честный поток сознания героини — монолог, по сути своей, но с огромной плотностью действия и присутствия всех и вся — но решенный уже через театр условностей.
Владимир Арефьев создал не только три (с половиной) визуальных пространства, но и заботливо раскрыл характеры персонажей через их костюмы и прически. Какие тут многослойные дамские туалеты! Какие вместительные карманы у Стивы и уютный халат у Каренина (и как много в том невербального)! Как ловко можно одним артистом отыграть от двух до пяти ролей, меняя каждый раз облик практически до неузнаваемости!
Добавим сюда изящное хождение «по кругу» итальянских масок Коломбины и Скарамуччо от художника по свету Дамира Исмагилова, отменное чувствование хода событий через музыку композитора Василия Тонковидова, изящное решение ссоры и примирения в танце хореографа Шарøйко; «приправим» услужливой люстрой, портсигарами по последнему слову техники, многообещающими чемоданами, медным тазом и семейными рецептами, жатвенной машиной и the raskladushka, искусством чтения писем без эмодзи, портретом Анны, осыпающимися стеклами, множественными оживающими страхами и фантазиями Анны, отсутствием поезда наконец! Перегудов, конечно же, не присутствует на сцене, но выполняет самую важную роль невероятного фокусника — невозможно угадать, что он вытащит из «шляпы» в следующую секунду: этюдные наброски — пожалуйста, память физических действий — извольте, любая реквизиторская фантазия — да как вы можете сомневаться в нем?!
Не уверена, что Лев Толстой писал именно то, что увидел в нем Перегудов, но художественный руководитель и блестящий каст Театра им. Маяковского однозначно знают толк в подаче толстовской философии: такая разная и непонятная даже для самой себя Анна (Дарья Урсуляк), не «потянувший» её мироустройство Вронский (Макар Запорожский), вдумчивый, последовательный и вовсе не сухарь от канцелярии Каренин (Алексей Фатеев), милейший Сережа (Владислав Бобков / Алексей Княгинин), проныра Стива (Иван Выборнов), способная насмешить своей я-же-мать-усталостью Долли (Анастасия Мишина), уютная Кити (Варвара Бочкова), изумительно варящий варенье и переживающий за шум от стройки бани Константин Левин (Никита Языков), абсолютно «отлетевшая» графиня Лидия Ивановна (Юлия Силаева), изумительная в jeter son bonnet par-dessus les moulins Бетси Тверская (Арина Назарова), надменная графиня Вронская (Светлана Кузнецова), хлопочущая и заботливая няня Сережи (Людмила Иванилова), а также 23 персонажа на круг от Ивана Сапфирова, Анастасии Гореловой, Максима Наумова / Никиты Столярова, Ярослава Леонова, Нины Щеголевой, Ивана Ковалюнаса, Игоря Евтушенко, Екатерины Кругловой — все они создали идеальную картинку неидеального мира вокруг одной запутавшейся женщины со сдавшими нервами.
Сложные и нелинейно устроенные отношения между мужчиной и женщиной здесь показаны с нескольких точек зрения и через разные «фильтры». Зачастую герои обращаются не друг к другу, но к зрителю (или к себе — через зрителя). За всеми этими «репликами в сторону» и сменой театральных приемов поиск главного ответа: как сохранить любовь и построить семью. В спектакле очень-очень много «лишних» деталей и слов, но каждое из них встает в какой-то момент в нужное место. Здесь огромное количество прямых цитат из Толстого, которые неожиданно отзываются в душах зрителей в разных частях зала. Эти 5,5 часов хочется неотрывно смотреть на сцену, но иметь при себе воображаемый карандаш (а лучше — настоящий и блокнотик на коленях) — а на выходе воскликнуть: «А я бы повторил!»
Ольга Владимирская специально для MuseCube
