В день рождения Льва Николаевича Толстого делимся съемкой из осеннего номера Seasons of life с актерами нового спектакля Театра Маяковского — «Каренина. Том второй», интервью с режиссером постановки Егором Перегудовым, а также литературной подборкой в Яндекс Книгах, которой он вдохновлялся во время работы над спектаклем.
Идея была в том, чтобы рассказать именно вторую половину известной истории. И мы сразу предупреждаем зрителя об этом. На самом деле, это пятая, шестая и седьмая часть романа. Но не назовешь ведь так спектакль. А издается роман либо одним томом, либо в двух томах. У меня есть еще дореволюционное издание «Анны Карениной», и посмотрите, вот он, второй (!) том.
Да, 1914 год…
Спектакль начинается со сцены родов Анны. А дальше идем по событиям второго тома. Это подробный взгляд на ту часть истории, которая обычно остается в тени. Когда делаются спектакли или снимается кино, часто не хватает времени и ресурсов, чтобы туда погрузиться. И я горжусь тем, что у нас есть сцены, которые никогда не звучали и никогда не игрались в театре и кинематографе. Казалось бы, первый том заканчивается хорошо: Анна рожает ребенка, муж ее прощает, Вронский ее любит, самоубийство Вронского не удается. На этом можно было остановиться. Многие современные литераторы на этом открытом финале и остановились бы. А как герои будут со всем этим разбираться — мол, фантазируйте сами. Но Толстой еще такое же количество литературного времени тратит на то, чтобы показать, почему, собственно, в отличие от Левина с Кити, Анна с Вронским не смогли построить семью. Почему одни, пройдя сложные испытания, с этим справились, а другие не справились. Как это не (!) получается, как это не (!) работает. И в этом смысле путь Карениной и Вронского, и сам роман «Анна Каренина» — это такое пособие по тому, как не (!) получилось построить счастливую семью.
Чем дальше, тем больше я убеждаюсь в том, что спектакль сам выбирает время своего рождения. «Каренина» должна была выйти весной, но по разным причинам не сложилось. Она выходит осенью. Вообще я занимался еще в ГИТИСе «Анной Карениной», много думал о ней, долго жил с ней. Когда я был студентом Сергея Васильевича Женовача, у нас был «год Толстого». Я даже написал композицию об Алексее Каренине, но тогда мало что получилось. Теперь это ретроспективно отчетливо видно: почему что-то происходит именно так. Ситуация с ковидом мощно поставила под сомнение институт семьи. Люди, которые привыкли жить параллельными жизнями в семье, оказались замкнуты в одном пространстве. И мы знаем, что большое количество семей распадалось, не выдерживая этого испытания…
Четырьмя стенами, да. И последовавшая за ковидом ситуация, как мне кажется, заставляет людей не распахивать окна, а, наоборот, закрывать шторы. Исследовать свой микрокосмос. Разные времена требуют разного подхода к жизни. И поэтому люди возвращаются во многом к себе и к какому-то экзистенциальному внутреннему кризису, но при этом они не очень хотят про это смотреть, от театра и кино хочется отдохновения. Уйти в другой мир и забыться: да, мы не можем поехать в другую страну — это сейчас сложно, порой и опасно. Но мы можем уйти в другой мир.
А в истории семейной ты вроде и уходишь в другой мир (XIX век, исторические костюмы, текст Толстого), но при этом можешь делать то, ради чего, как мне кажется, надо ходить в театр — выстроить мостик между собой и персонажами, эмоциональный мостик. Что-то про себя понять.
Вначале думал сделать три таких, что называется, субъективных взгляда, POV (от англ. point of view — «точка зрения». — Прим. ред.). Вначале Каренин, потом Вронский, потом Анна. Три разных акта. Но нет, оно так не работает, потому что Толстой…
Ну да, он интересен как раз тем, что в одной сцене этот взгляд меняется. Есть и ее взгляд, есть и его взгляд, а есть взгляд, что самое важное, самого Толстого — взгляд сверху. Режиссеру вообще очень важно понимать, где находится автор. Буквально «где» — в какой точке пространства. Например, когда я «Мертвые души» перечитывал, это было такое открытие для меня! Я понимал, что передо мной замечательный материал, но у меня нет пропуска туда… Ну, как бы сказать, там Гоголь — самый главный, важнее, чем Пушкин в «Онегине». А потом я где-то прочитал, что, когда Булгаков делал для Художественного театра инсценировку «Мертвых душ», он изначально придумал, что Гоголь у него будет сидеть на люстре над зрительным залом и оттуда комментировать все. Ему на это сказали: «С ума сошел? Какой Гоголь на люстре!» А ощущение абсолютно точное, что «Мертвые души» — это Гоголь на люстре, который, раскачиваясь, комментирует свою поэму. Вот Пушкин, например, всегда рядом с героями, выпивает с ними и подталкивает их к каким-то действиям. А Толстой сверху, придерживая бороду, чтоб не мешала, на все это смотрит. И когда я это понял, и понял, что хочу все-таки делать второй том «Анны Карениной», композицию складывал почти год. Дальше, в ноябре 2025 года, мы начали репетировать. Я люблю долго работать, репетировать подробно. У каждой работы свой срок, инкубационный период. Есть работы, которые надо быстро делать. Вот «Дон Жуана» мы делали в «Сатириконе» очень быстро, стремительно, потому что это Мольер. Там скорость очень важна была. А здесь, наоборот, важно подробно двигаться, точно, не спеша, получая удовольствие от толстовского взгляда, от деталей.
«Каждая минута жизни Алексея Александровича была занята и распределена. И для того чтоб успевать сделать то, что ему предстояло каждый день, он держался строжайшей аккуратности. “Без поспешности и без отдыха” — было его девизом. Он вошел в залу, раскланялся со всеми и поспешно сел, улыбаясь жене». Лев Толстой. Анна Каренина. Часть первая
Я думаю, что он учит видеть как раз детали. Например, когда Вронский смотрит на Анну, его посещают страшные мысли: она красивая, сделала прическу, надела платье для него, все это ему нравится, «но уже столько раз нравилось». И мы понимаем, что «уже столько раз нравилось» — это не значит, что перестало нравиться, что надоело. Это что-то другое, холодное и страшное. И Анна это ощущает и видит его «строго-каменное выражение». Видит разлад между тем, что он говорит и как он на нее смотрит.
« …Любовь... — повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: ! — Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, — и она взглянула ему в лицо... ». Лев Толстой. Анна Каренина. Часть первая
Это, конечно, абсолютно разные стихии и энергии, и, так сказать, компаньоны и партнеры для сотворчества они тоже разные. Пушкин в первую очередь живительный для меня и свободный, он не отрицает и не отвергает всех сложностей и всех горестей. Есть в нем что-то, что позволяет и нам с этим справиться и пережить. Человек, который прошел чумной карантин, ссылку, предательство самых близких… И сохранил эту внутреннюю свободу — вот чему надо учиться у него. Учиться не унывать, спасаться поэзией, а потом из поэзии возвращаться в жизнь. Толстой, конечно, другой совсем. Он такой безжалостный и бескомпромиссный к своим героям, к нам, ко мне, и очень важно, что он такой же безжалостный и бескомпромиссный к себе. Лев Николаевич для меня — пример бесконечного поиска себя, самоотречения, опровержения, опрокидывания самого себя, буквально до отказа от своего дара, когда он перестал писать художественную литературу, а начал писать принципиально другое. И что касается мистических совпадений, или «подсказок» авторов. У меня всегда спектакли неспешно начинаются. А в случае с «Карениной» я подумал, что надо начать резко, с высокой драматической ноты. Без вступления. И после этого я читаю историю написания «Анны Карениной», в которой рассказывается о том, как в Ясной Поляне Софья Андреевна (жена Толстого) по просьбе детей читала вслух старой тете «Повести Белкина» и оставила книгу. А Толстой заглянул в нее, перечитал пушкинский отрывок «Гости съезжались на дачу…» и восхитился тем, что Пушкин приступает прямо к делу: «Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу». И мы начинаем сразу, еще более резко, со сцены родов Анны.
Конечно, счастье есть. Конечно же. Все несчастье, которое на нас обрушивается, оно только для того, чтобы мы поняли, что такое счастье. И какое оно, и как его беречь, понять, чем оно является. Наш спектакль — он про попытку создать счастье. И все сцены Анны с Вронским — не про скандалы, а про неудавшуюся попытку построить. И, конечно же, про желание быть счастливыми. Потому что, мне кажется, человек рождается с этим желанием. Очень важно, если говорить про семейные дела, понять про человека, что делает его счастливым, и дать ему возможность быть счастливым. Потому как мы чаще всего навязываем свое понятие счастья и нашим детям, и нашим близким, мужьям, женам… А очень важно понимать, что на самом деле нужно другому человеку. И, собственно, Анна с Вронским на этом сломались как раз — на своем непонимании того, что является счастьем для другого. Если бы Вронский понял, что Анне нужен сын Сережа, что ничего не будет, если у нее не будет Сережи, если бы он это понял, если бы он мог себе это как-то представить в своем совершенно другом мире, в котором он многим пожертвовал ради Анны, то все было бы по-другому. Но ведь и Анна Вронскому не говорит никогда про сына. Никогда. Единственный человек, которому она говорит про свою любовь к сыну, — это Долли. Потому что та может ее понять как мать. Но она не может ее понять как женщину, весь ее женский опыт совершенно другой. И в этой непонятости Анны, на самом деле, главная трагедия. Я думаю, что, если бы Вронский ее понял, он бы что-то с этим сделал. Не знаю что, но сделал бы.
заблуждения». Самоубийство Анны в нашем спектакле — это не решение, которое вызревало давно, это случай. Так случилось, потому что Вронский уехал, телеграмма не дошла, записка не пришла. И в этот момент Анна вдруг понимает, что миром движет ненависть. А раз движет ненависть, то любви нет, и тогда ничего не важно. Но это ошибка!
Да-да! И если бы кто-то ее схватил за руку в этот момент и остановил — ушло бы это наваждение, ушло бы. Это случай. Случайность. Ты поверил в то, что ненависть правит миром, — и ты за это наказан. Поэтому не впускай в себя эти мысли.
«Анна Каренина» — это такая большая история. Она же больше, чем Толстой. А спектакль — он больше, чем я или чем все артисты, которые его играют. Я думаю, что эта постановка будет открывать глаза и мне, и артистам на какие-то новые вещи снова и снова. Этим театр интересен. Как Пушкин говорил о своих стихах — «летучие творенья»?! Театр тоже летуч. С одной стороны, летуч как химическая жидкость, которую ты открыл, она улетучилась и исчезла. А с другой стороны, театральный спектакль подвижный, может все время меняться. В этом смысл. Нет, там вопросов очень много. Ты поверил в то, что ненависть правит миром, — и ты за это наказан. Поэтому не впускай в себя эти мысли.
В съемке использованы костюмы из спектакля «Каренина. Том второй» в Театре Маяковского (художник Владимир Арефьев).
https://seasons-project.ru/yandex-knigi-anna-karenina/
